Даниил Галицкий и Бату: социокультурная роль пиршества

taii_liira

грудня 13-е, 13:53

Пир в повседневной и политической культуре монголов представлялся весьма значимым. Ритуал пиршества репрезентовал новую иерархию отношений среди потомков Чингисхана, легитимизировал нового хана в лице своих подчиненных, также вестником несчастий – раздоров или смерти. Упоминания о ритуале встречаются во многих письменных источников соответствующего времени, в том числе и среди русских летописей, отметившего приезд князя Галицкого к внуку Чингисхана Бату в 1250 году.

Вопрос приезда, а также связанных с ним обязательных ритуалов был подробно рассмотрен в новейшем исследовании А.Г. Юрченко (Юрченко, 2012, С. 235-255).Исследователем были сравнительно затронуты все моменты визита русского князя, представленного в Галицко-Волынской летописи как цепь последовательных и обязательных обрядов (ПЛДР, XIII Век, 1981. С.313-315).

Не оспаривая в целом выводы А.Г. Юрченко хотелось бы остановиться на ряде моментов. Летопись не фиксирует диалог князя и Бату как пиршество, в том числе и указание на распитие «черного молока». Среди источников встречаются упоминания о поднятии чарки, например, при интронизации Угэдей-каана, Абу-л-Гази пишет буквально следующее: «Прибывши в Кара-корум и увидевшись со всеми эмирами и лицам царскаго дома, они совершили обряды поминовения в память умершаго. По окончании их, Бату-хан и все царевичи, сообразно завещанию Чингиз-хана, посадили на престол Огдай-каана; устроив большой пир, подали каану чашу и каан также дал пир царскому дому и эмирам, и, отворив двери казнохранилища, роздал столь много даров, что никто не остался бедным, все сделались богачами» (Абуль-Гази, 1906. С.150). Ритуал поднесения питья фиксируется и Марко Поло: «Еду и питье великому хану подают многие князья, а рты и носы у них, скажу вам, прикрыты прекрасными шелковыми да золотыми тканями, чтобы дух и запах не касались пищи и питья великого хана. Когда великому хану пить, инструменты играют, а их тут многое множество; а возьмет великий хан чарку в руки, все князья и все, кто там, становятся на колени и низко кланяются» (Марко Поло, 1997. С.266). Несмотря на некоторые схожие черты, трудно достоверно установить, что в летописи идет речь именно о пире, однако характер переговоров и 25-дневное нахождение князя в ставке хана позволяет говорить об этом.

Сюжет приезда Даниила Галицкого в Орду сближает его с агиографической литературой. Проскакивают и апокалиптические нотки: «И так было, что он, поклонившись святому архистратигу Михаилу, выехал из монастыря на лодке, предвидя беду страшную и грозную» (ПЛДР, XIII Век, 1981. С.313). Похожие мотивы просматриваются и в «Сказании об убиении в Орде Михаила Черниговского», где «по гневу божиему за умножение грехов наших, было нашествие поганых татар на землю христианскую» (ПЛДР, XIII Век, 1981. С.229). В том же ключе представлена и «Повесть о разорении Рязани Батыем», где в образ ордынского хана вплетены прямо-таки инфернальные черты  (ПЛДР, XIII Век, 1981. С.185-187). Некоторая схожесть сюжетов и мотивов может свидетельствовать о идеологическом единстве составителя летописи с произведениями агиографической литературы Данный факт позволяет увидеть упомянутый летописный отрывок как единый и, соответственно, представленный негативно по отношению к монгольской культуре, которая вынуждает русского православного князя совершать языческие по существу, «поганые» ритуалы.

Однако если рассматривать данный отрывок изолированно, вне контекста, от нас ускользает истинный смысл повествования. На это, кстати, обращает внимание А.Г.Юрченко, сообщая, в частности, что «на монгольском пиру кумыс считался почетным напитком» (Юрченко, 2012, С. 247), приводя следующее сообщение Ибн-Баттуты: «Затем она приказала принести кумысу. Его принесли в красивых, деревянных чашах. Она собственноручно взяла чашу и подала мне ее. Это у них крайняя любезность. Прежде этого я [никогда] не пивал кумысу, но мне нельзя было иначе [поступить], как взять его» (цит. по Юрченко, 2012, С.246). Сообщение летописца о взятии Даниилом чаши с кумысом из рук Бату свидетельствует о высоком положении князя в монгольской иерархии (Юрченко, 2012, С.247).

Необходимо добавить, что вопросы иерархии и равенства во время пиршества в монгольской политической культуре были весьма острыми. К примеру, «Сокровенное Сказание» фиксирует несколько таких примеров:

«§ 130. На радостях, что к нему добровольно перешло столько народа, Чингис-хан вместе с Оэлун-учжин, Хасаром, Чжуркинскими Сача-беки и Тайчу и со всеми прочими, решил устроить пир в Ононской дубраве. На пиру первую чарку наливали, по порядку, Чингис-хану, Оэлун-учжине, Хасару, Сача-беки с его родными. Затем кравчий стал наливать чару по очереди, начиная с молодой жены Сача-беки по имени Эбегай. Тогда ханши Хорочжинхатун и Хуурчин-хатун нанесли оскорбление действием  кравчему Шикиуру со словами: «Как ты смел начинать не с нас, а с Эбегай?» Побитый кравчий громко заплакал, причитая: «Не потому ли меня и бьют так вот, что не осталось в живых ни Есугай-Баатура, ни Некун-тайчжия?:»

§ 275. Из Кипчакского похода Батый прислал Огодай-хану следующее секретное донесение: «Силою Вечного Неба и величием государя мы разрушили город Мегет и подчинили твоей праведной власти одиннадцать стран и народов и, собираясь повернуть к дому золотые поводья, порешили устроить прощальный пир. Воздвигнув большой шатер, мы собрались пировать, и я, как старший среди находившихся здесь царевичей, первый поднял и выпил провозглашенную чару. За это на меня прогневались Бури с Гуюком и, не желая больше оставаться на пиршестве, стали собираться уезжать, причем Бури выразился так: «Как смеет пить чару раньше всех Бату, который лезет равняться с нами? Следовало бы протурить пяткой да притоптать ступнею этих бородатых баб, которые лезут равняться!» А Гуюк говорил: «Давай-ка мы поколем дров на грудях  у этих баб, вооруженных луками! Задать бы им! Эльчжигидаев сын Аргасун добавил: «Давайте-ка мы вправим им деревянные хвосты!» Что же касается нас, то мы стали приводить им всякие доводы об общем нашем деле среди чуждых и враждебных народов, но так все и разошлись непримеренные под влиянием подобных речей Бури с Гуюком» (Сокровенное Сказание, 1941, С. 112, 194). Мы видим, что в обоих случаях причиной раздора становилось нарушение иерархии праздненства.

Суммируя все вышесказанное, стоить отметить, что летописное сообщение о приезде Даниила Галицкого в Орду представляется вне политического контекста. Перед нами конструируется идеологическое полотно в виде противостояния двух культур, на что намекают нам все упомянутые в летописи повседневные ритуалы (распитие кумыса, преклонение колена и др.), неприемлемые для православного книжника (отсюда и характерное непонимание). Вследствие чего сюжетное повествование становится схожим с памятниками древнерусской агиографии, где русская земля и русские князья, страдая за грехи, пытаются отстаивать свою культуру и мировоззрение. Разница лишь в том, что если Михаил Черниговский был убит, отказавшись пройти «поганые обряды», то Даниил был успешно инкорпорирован в социальную структуру монгольского общества.

Литература.

1. Абуль-Гази. Родословное древо тюрков. Казань, 1906. 240 с.

2. Джованни дель Плано Карпини. История монгалов., Гильом де Рубрук. Путешествия в восточные страны., Книга Марко Поло. М., 1997. 464 с.

3. Козин С.А. Сокровенное Сказание. Монгольская хроника 1240 г. Том I. М.:-Л., 1941.- 620 с.

4. Памятники литературы Древней Руси: XIII век / Л.А. Дмитриева, Д.С. Лихачев [ред.]. – М.: Художественная литература., 1981. – 616 с.

5. Юрченко А.Г. Золотая Орда: между Ясой и Кораном. Начало конфликта. Книга-конспект. – СПб.: Евразия, 2012. – 368 с.

Джерело